РУССКАЯ РИВЬЕРА
Ницца литературная
русские писатели на Лазурном берегу

Часть I
«...Погода здесь райская. Жарко, тихо, ласково. Начались музыкальные конкурсы. По улицам ходят оркестры, шум, танцы, смех. Гляжу на всё это и думаю: как глупо я делал раньше, что не живал подолгу за границей. Теперь мне кажется, что, если буду жив, я уже не стану зимовать в Москве ни за какие пряники. Как октябрь, так и вон из России. Природа здешняя меня не трогает, она мне чужда, но я страстно люблю тепло, люблю культуру... А культура прет здесь из каждого магазинного окошка, из каждого лукошка; от каждой собаки пахнет цивилизацией....»
Антон Павлович Чехов
в письме Анне Ивановне Сувориной, 10 ноября 1897 года
Сейчас кого-то может удивить тот факт, что 100 - 150 лет назад курортным сезоном на Ривьере было вовсе не лето. Когда спадала жара, всевозможные богатые и не очень аристократы, банкиры, промышленники, люди искусства, авантюристы, игроки, люди, нуждающиеся в лечении из разных уголков Европы съезжались в Ниццу, чтобы перезимовать в здешнем теплом и мягком климате.
Одним из русских первопроходцев на Лазурном берегу во времена, когда он еще не прослыл модным местом отдыха, был Николай Васильевич Гоголь. В 1843 году, больной, добравшись из Дюссельдорфа до Ниццы, он останется здесь на некоторое время и будет работать над вторым томом "Мертвых душ".
Отель «Этранжер», (Hotel Des Etrangers), теперь несуществующий,
в котором останавливался Н. В. Гоголь
«Ница — рай, солнце как масло ложится на всем, мотыльки, мухи в огромном количестве и воздух летний. Спокойствие совершенное; несмотря на множество домов, назначенных для иностранцев, с трудом встретишь где-нибудь одного или двух англичан, и никого более. Жизнь дешевле, чем где-либо, особенно дешевизна припасов. Ветров и не дует других, кроме южного, другим некуда просунуть носа, потому что горы стали подковою. Я вспомнил при первом взгляде на всё это об Рейтерне, которому передайте при этом душевный поклон и скажите, что если придет ему в мысль перебраться на житье в Италию со всем семейством и прожить дешевле, нежели в Германии, то для этого следует выбрать Ницу. А уже чем подарит его солнце — так этого и рассказать нельзя! За два часа до захожденья оно начинает творить чудеса, превращая горы то в те, то в другие цвета. Но изумительнее всего делает оно штуки с ближними горами, то есть зелеными. Эти зеленые горы делаются пунцовыми. До сих пор не было ни одного дурного дня, жарко даже ходить на солнце, так что я выбираю дорогу в тени. Говорят, что как зимою бывает тепло, так летом прохладно и приятно. [...] Есть какие-то русские, но люди больные и потому невидимы. Никого нет из тех, которые приезжают повеселиться, потому что общений для них не обретается в Нице, то есть ни балов, ни тому подобных соединений. [...] Можете адресовать мне для большей исправности на имя здешнего банкира Авикдора, Place Victor (piazza Vittorio). Впрочем, его знает вся Ница. Или же адресуйте на имя Александры Осиповны, place de la Croix de Marbre, в доме Gilli».
Николай Васильевич Гоголь
в письме Василию Андреевичу Жуковскому, 2 декабря 1843 года
Вид на холм Шато и порт
Начало ХХ века
«Долго думая, куда укрыться, где найти отдых, я избрал Ниццу не только за её кроткий воздух, за её море – а за то, что она не имеет никакого значения – ни политического, ни учёного, ни даже художественного».
Александр Иванович Герцен
Письма из Франции и Италии
«Дня через три мы поехали вместе домой, в Ниццу, по Ривьере - мелькнула Генуя, мелькнул Ментоне, где мы так часто бывали и в таком разном настроении духа, мелькнуло Монако, врезывающееся в море бархатной травой и бархатным песком; все встречало нас весело, как старые друзья после размолвки, а тут виноградники, рощи роз, померанцевых деревьев и море, стелющееся перед домом, и дети, играющие на берегу... вот они узнали, бросились навстречу. Мы дома».
Александр Иванович Герцен
Былое и думы
Многие события в жизни философа Александра Ивановича Герцена, одного из ключевых персонажей своей эпохи, связаны с Ниццей. Сюда бежал он от гонений и неоправдавшихся надежд, возлагаемых на французскую революцию (Ницца тогда составляла часть Сардинского королевства). Здесь были окончены «Письма из Франции и Италии», написаны «Развитие революционных идей в России» и «Русские народ и социализм». Здесь у его первой жены, Натальи Александровны Захарьиной случится роман с немецким поэтом Георгом Гервегом. Здесь же его семью потрясет весть о гибели матери Герцена и сына Коленьки, плывших на пароходе «Город Грасс» из Марселя, который потерпел крушение близ Йерских островов. Здесь, на кладбище Шато, спустя всего полгода, будет похоронена не пережившая потрясение Наталья Александровна и их новорожденный сын. Здесь же в 1864 году обретут последнее пристанище близнецы Елена и Алексей, общие дети от брака Герцена с Натальей Тучковой-Огаревой.
Пароход Город Грасс терпит бедствие
«Поеду той же дорогой через Эстрель на Ниццу. Там ехали мы в 1847, спускаясь оттуда в первый раз в Италию. Там ехал в 1851 в Иер отыскивать следы моей матери, сына - и ничего не нашел. Туго стареющая природа осталась та же, а человек изменился, и было отчего. Жизни, наслажденья искал я, переезжая в первый раз в Приморские Альпы, ...были сзади небольшие тучки, печальная синева носилась над родным краем, и ни одного облака впереди, тридцати пяти лет я был молод и жил в каком-то беззаботном сознании силы. Во второй раз я ехал тут в каком-то тумане, ошеломленный, я искал тела, потонувший корабль, - и не только сзади гнались страшные тени, но и впереди все было мрачно. В третий раз... еду к детям, еду к могиле, - желания стали скромны: ищу немного досуга мысли, немного гармонии вокруг, ищу покоя, этого noli me tangere устали и старости.

После приезда 21 сентября был я на могиле. Все тихо: то же море, только ветер подымал столб пыли по всей дороге. Каменное молчание и легкий шелест кипарисов мне были страшны, чужды. Она не тут; здесь ее нет, - она жива во мне. Я пошел с кладбища в оба дома, - дом Сю и дом Дуйса. Оба стояли пустыми. Зачем я вызвал опять этих немых свидетелей a charge?.. Вот терраса, по которой я между роз и виноградников ходил задавленный болью и глядел в пустую даль с каким-то безумным и слабодушным желанием облегченья, помощи и, не находя их в людях, искал в вине... Диван, покрытый теперь пылью и какими-то рамками, - диван, на котором она изнемогла и лишилась чувств в страшную ночь объяснений. Я отворил ставень в спальной дома Дуйса - вот он, старознакомый вид... я обернулся - кровать, тюфяки сняты и лежат на полу, словно на днях был вынос... Сколько потухло, исчезло в этой комнате!»
Александр Иванович Герцен
Былое и думы
Свои злоключения и разочарования Герцен описал в «Былом и думах»:
«Все рухнуло — общее и частное, европейская революция и домашний кров, свобода мира и личное счастье».

Прах Герцена с кладбища Пер-Лашез из Парижа (где он скончался в 1870 году), согласно воле умершего, был перенесен на кладбище Шато и захоронен рядом с могилами близких.

Еще один трагический эпизод - смерть дочери Герцена Лизы, отравившейся хлороформом в семнадцатилетнем возрасте от неразделенной любви к французскому профессору, этнографу Шарлю Летурно. Достоевский напишет о ее гибели в очерке «Два самоубийства», опубликованном в «Дневника писателя» (октябрь, 1876 год), а тело девушки похоронят все там же, на нисуазском кладбище Шато.
Лиза Герцен на купании в Ницце. Рисунок Н.А.Герцен , 1867 год
Популярности Лазурного берега в кругах русского дворянства немало способствовала Александра Федоровна, вдова Николая I. После его смерти сначала сама императрица со своей свитой, а затем и высший свет Петербурга ездят сюда отдыхать, превращая тем самым Ниццу в здравницу и излюбленный курорт для аристократов второй половины XIX века.

Спустя четыре года после присоединения графства Ницца к Франции, в 1864 году, ее связывает железнодорожное сообщение с Санкт-Петербургом. Поезда по этой ветке будут курсировать вплоть до начала Первой Мировой войны, а затем связь оборвется почти на сотню лет, чтобы восстановиться, но на этот раз отправной точкой будет служить Москва.
Трогательная в своем честолюбии, юная Мария Башкирцева, ставшая первым художником русского происхождения, картины которой попадут в Лувр, поселяется с матерью, братом, кузиной, дедушкой и богатой теткой в Ницце в 1871 году. Двенадцатилетняя Мария начинает вести дневник. Впервые изданный на французском в 1887 году, он переведен на множество языков.

Летом 1873 года Башкирцева запишет: "Я смотрю на Ниццу, как на место изгнания <...> С зимою появится общество, а с обществом веселье, тогда будет уже не Ницца, а маленький Париж. А скачки! Ницца имеет свою хорошую сторону. Тем не менее шесть или семь месяцев, которые надо здесь провести, кажутся мне целым морем, которое надо переплыть<...> Я чувствую себя усталой, вялой, неспособной работать. Лето в Ницце меня убивает, никого нет, я готова плакать. Словом, я страдаю. Ведь живут только однажды. Провести лето в Ницце - значит потерять полжизни. Я плачу, одна слеза упала на бумагу. О, если бы мама и другие знали, чего мне стоит здесь оставаться, они не заставляли бы меня жить в этой ужасной пустыне".

Однако со временем ее взгляды трансформируются. После отъезда в Париж и последующего путешествия по Европе девушка начинает с ностальгией вспоминать время, проведенное на Лазурном берегу.

«Ницца так прекрасна в сентябре… Я вспоминаю о прошлом годе: утренние прогулки с моими собаками. Небо такое ясное, серебристое море… Здесь [в Париже] нет ни утра, ни вечера. Утром – везде выметают, вечером – эти бесчисленные фонари просто раздражают меня. Здесь я теряюсь, не умею различить утренней зари от вечерней. А там – так хорошо! Чувствуешь себя как в гнездышке, окруженном горами, не слишком высокими и не бесплодными. С трех сторон точно грациозная драпировка, а спереди – громадное окно, бесконечный горизонт, вечно тот же и вечно новый. Я люблю Ниццу; Ницца – моя родина, в Ницце я выросла, Ницца дала мне здоровье, свежие краски. Там так хорошо! Просыпаешься с зарей и видишь, как восходит солнце, там, налево, из-за гор, которые резко выделяются на голубом серебристом небе, туманном и кротком – и задыхаешься от радости! К полдню солнце против меня. Становится жарко, но воздух не раскален, тихий береговой ветерок всегда приносит прохладу. Все, кажется, заснуло. На бульваре ни души, разве какие-нибудь два-три жителя Ниццы, задремавшие на скамейке. Тогда я дышу свободно и наслаждаюсь. Вечером опять небо, море, горы. Но вечером все кажется черным или темно-синим... Во всем этом ясно только одно: что на меня нашла тоска по Ницце».
Мария Башкирцева
Дневник, 1874
«Настоящий сезон в Ницце начинается в мае. В это время здесь просто до безумия хорошо. Я вышла побродить по саду, при свете еще молодого месяца, пении лягушек и ропоте волн, тихо набегающих и плещущих о прибрежные камни. Божественная тишина и божественная гармония!
Говорят о чудесах Неаполя; что до меня - я предпочитаю Ниццу. Здесь берег свободно купается в море, а там оно загорожено глупой стеной с перилами, и даже этот жалкий берег застроен лавками, бараками и всякой гадостью.
<...>
Сегодня вечером я даю праздник, каких уж много лет не видела rue de France. Вы, может быть, знаете, что в Ницце существует обычай встречать май, т. е., вешать венок и фонарь и плясать под ними в хороводе. С тех пор, как Ницца принадлежит Франции, обычай этот постепенно исчезает; во всем городе едва можно увидеть каких-нибудь три-четыре фонаря. И вот, я даю им rossigno, я называю это так потому, что Rossigno che vole - самая популярная и самая красивая песня в Ницце. Я велю приготовить заранее и повесить посреди улицы громадную махину из ветвей и цветов, украшенную венецианскими фонариками.
У стены нашего сада Трифону (слуга дедушки) было поручено устроить фейерверк и освещать сцену время от времени бенгальскими огнями. Трифон не чувствует под собой ног от радости. Все это великолепие сопровождается музыкой арфы, флейты и скрипки и поливается вином в изобилии. Добрые женщины пришли пригласить нас на их террасу, потому что я и Ольга смотрели одни, со ступенек деревянной лестницы. Мы отправляемся на террасу соседей - я, Ольга, Мари и Дина, потом становимся посреди улицы, созываем танцующих и с успехом стараемся возбудить оживление.
Я пела и кружилась с остальными к удовольствию добродушных горожан Ниццы, особенно - людей нашего квартала, которые все знают меня и называют «mademoiselle Marie». Не будучи в состоянии делать что-нибудь, я стараюсь быть популярной, и это льстит маме. Она не смотрит ни на какие издержки. Особенно понравилось всем, что я пела и сказала несколько слов на их наречии… Я смотрела на пляску и слушала крики, совершенно замечтавшись, как это часто бывает со мной. Когда же фейерверк закончился великолепным «солнцем», мы вернулись домой под ропот удовлетворения».
Мария Башкирцева
Дневник, 1876 год
Carnaval de Nice. 1882
Marie Bashkirtseff.
«Читаю "Дневник" Башкирцевой. Чепуха, но к концу повеяло чем-то человеческим», - напишет в письме своему издателю Антон Павлович Чехов, еще один русский писатель, волею судьбы связанный с Французской Ривьерой - (письмо Сергею Федоровичу Рассохину, 24 октября 1892 года).

В первый раз Чехов посещает Лазурный берег в 1891 году, после изнуряющего сахалинского путешествия в компании давнего друга и издателя Алексея Сергеевича Суворина. Вена, Венеция, Болонья, Флоренция, Рим, Неаполь, Генуя, Ницца и, наконец, Париж промелькнули за полтора месяца. В Ницце Чехов не останавливается надолго, живет в отеле Beau Rivage.
«Я прибыл во Францию. Остановились в отеле на берегу моря. Небо пасмурно. Тепло. Вчера играл в рулетку и проиграл 8 франков. Слушал оперетку; баритон постилал себе постель и поставил под кровать посудину; публика смеялась. По всему побережью растут пальмы. По вечерам сетями ловят рыбу. Много русских.
Всем кланяюсь. Пишите по адресу: Варшава, вокзал С.-Петербургско-Варшавской дороги, Книжный шкаф, А. П. Чехову.
Еду в Монако.
Ваш Antoine».
Антон Павлович Чехов
Марии Павловне Чеховой, 13 апреля 1891 года
«...Был я вчера в воскресенье в здешней русской церкви. Особенности: вместо вербы - пальмовые ветви, вместо мальчиков в хоре поют дамы, отчего пение приобретает оперный оттенок, на тарелочку кладут иностранную монету, староста и сторожа церковные говорят по-французски и т. п. Великолепно пели "Херувимскую" № 7 Бортн<янского> и простое "Отче наш"...»
Антон Павлович Чехов - Чеховым,
15 апреля 1891 года
Свято-Николаевский собор
Сохранившаяся переписка Чехова с его многочисленными адресатами позволяет проследить за его пребыванием на Лазурном берегу.

В свой следующий приезд в октябре 1894 года он пишет Лидии Мизиновой:
«Милая Лика, сегодня я приехал в Ниццу (Hotel Beau Rivage) и получил все Ваши письма. К сожалению, я не могу ехать в Швейцарию, так как я с Сувориным, которому необходимо в Париж. В Ницце я пробуду 5–7 дней, отсюда в Париж – тут 3–4 дня, а затем в Мелихово».

Это второй приезд писателя в Ниццу, во время которого он снова селится в отеле Бо Риваж, расположенном в т о время по адресу Набережная Соединенных Штатов, 107 .
В сентябре 1897 года здоровье вновь вынуждает Чехова приехать на Лазурный берег. На этот раз он останавливается в Pension Russe - Русском пансионе на улице Gounod , ранее имевшем номер 9, теперь - номер 23.
«В Ницце я живу в русском пансионе. Комната довольно просторная, с окнами на юг, с ковром во весь пол, с ложем, как у Клеопатры, с уборной; обильные завтраки и обеды, приготовляемые русской поварихой (борщ и пироги), такие же обильные, как в hotel Vendome, и такие же вкусные. Плачу по 11 фр в день. Здесь тепло; даже по вечерам не бывает похоже на осень. Море ласково, трогательно. Promenade des Anglais весь оброс зеленью и сияет на солнце; я по утрам сижу в тени и читаю газету. Много гуляю. Познакомился с Максимом Ковалевским, бывшим моск<овским> профессором, уволенным по 3-му пункту. Это высокий, толстый, живой, добродушнейший человек. Он много ест, много шутит и очень много работает - и с ним легко и весело. Смех у него раскатистый, заразительный. Живет в Beaulieu в своей хорошенькой вилле. Тут же и художник Якоби, который Григоровича называет мерзавцем и мошенником, Айвазовского - сукиным сыном, Стасова - идиотом и т. д. Третьего дня обедали я, Ковалевский и Якоби и весь обед хохотали до боли в животе - к великому изумлению прислуги. Часто ем устриц. <...> Сидеть на набережной, греться и смотреть на море - это такое наслаждение.

Алексею Сергеевичу Суворину,
13 октября 1897 года
«Мне живется пока нескучно, еще не надоело. В Ницце тепло; хожу без пальто, в соломенной шляпе. Кусаются комары. Вообще недурно, но как-то совестно ничего не делать.
Жизнь здесь дешевая. Так, большая порция бифштекса или росбива стоит, на наши деньги считая, 37 коп., большой сифон зельтерской воды 10 коп., чашка кофе 10 коп., новые брюки около 3 руб.; на чай дают лакеям от 1 до 5 коп. Одним словом, человек среднего достатка может прожить здесь месяц за сто рублей роскошно. <...>
Вчера я видел, как около училища школьники играли в мяча, по-видимому, в беглого. С ними были учитель и поп. Игра была шумная, как когда-то в Таганроге, и поп бегал взапуски, не стесняясь присутствием посторонних.
За границей стоит пожить, чтобы поучиться здешней вежливости и деликатности в обращении. Горничная улыбается, не переставая; улыбается, как герцогиня на сцене, - и в то же время по лицу видно, что она утомлена работой. Входя в вагон, нужно поклониться; нельзя начать разговора с городовым или выйти из магазина, не сказавши "bonjour". В обращении даже с нищими нужно прибавлять "monsieur" и "madame"».

Ивану Павловичу Чехову
14 октября 1897 года
«Я жив и здоров, ни в чем не нуждаюсь; много ем и много сплю. Здесь тепло, хожу без пальто. Живу я в русском пансионе, то есть в отеле, который содержит русская дама. У меня большая комната с камином, с ковром во весь пол и кроме того еще уборная, где я умываюсь. Кухарка у нас русская, Евгения; готовит она как повариха француженка (она в Ницце живет уже 30 лет), но иногда мы едим борщ, жареные рыжики. Кофе дают много, начиная с 7 часов утра. Около дома в нашем дворе растут апельсины, померанцы, пальмы и олеандры такие же высокие, как наши липы. Олеандры цветут. Собаки в намордниках, разных пород. На днях я видел такса с длинной шерстью; это продолговатая гадина, похожая на мохнатую гусеницу. Кухарки здесь в шляпках; домашние тележки возят ослы, которые здесь невелики, ростом с нашего Казачка. Прачки берут дешево и стирают очень хорошо».
Евгении Яковлевне Чеховой
16 октября 1987 года
Сейчас на стене здания гостиницы Оазис, коей со временем стал Русский пансион, расположена мемориальная табличка
«Погода здесь очаровательная, тепло, солнечно, тихо; исключение составляет один только нынешний день: дует неприятный ветер. Здоровье мое ничего себе; прыгаю помаленьку, Вашими молитвами, и не жалуюсь. Третьего дня прекратилось кровохарканье, которое продолжалось 3 недели – шутка сказать! – кровь шла понемногу, но подолгу, самочувствие же было великолепное, так что я махнул рукой на кровь и вполне искренно писал домой, что я здоров вполне. (Не пишите Вы туда ничего о моем здоровье, кстати сказать.) Я гуляю, читаю, немножко пишу и много беседую с Немировичем-Данченко и с художником Якоби, который теперь здесь и в честь которого названа rue Jacob <...> Когда начнете скучать в Париже, приезжайте в Ниццу погреться. Серьезно. Приехав в Ниццу, оставьте вещи на вокзале (там есть такое место для хранения вещей) и пешком идите на rue Gounod. Как раз против вокзала спуск по лестнице; спуститесь, идите прямо по улице, потом поверните направо, потом налево увидите узенькую уличку, по которой не проедешь на паре: это и есть rue Gounod. Ищите № 9, тут Pension Russe, где я и устрою Вас в лучшем виде, по 6 фр. в день (квартира, обед и завтрак). Спасибо за письмо!! Будьте здоровы, не скучайте. Ваш А. Чехов».

Александре Александровне Хотяинцевой
14 ноября 1897 года
«Здесь одна русская художница, рисующая меня в карикатуре раз по 10-15 в день», - пишет Чехов А.С. Суворину из Ниццы в январе 1898 года. Тогда Чехов и Хотяинцева жили в Русском пансионе, вместе ездили в Монте-Карло. В своих мемуарах она характеризует Антона Павловича как жизнерадостного и веселого человека. Известно большое количество рисунков и шаржей Хотяинцевой на Чехова.
Серия карикатур "Чехиада" художницы А. А. Хотяинцевой.
Чехов читает газету Аврора
Чехов в Русском пансионе
Чехов у своего портрета работы И.Э. Браза
Сама Александра Александровна так описывала свой визит в Ниццу:

Конец декабря 1897 года.

Моросит теплый дождь. Море, пальмы, запах желтофиолей...

- Ницца!

Rue Gounod, Pension russe, - веселый голос Антона Павловича:

- Здравствуйте! Хорошо, что вы приехали, за обедом здесь pintade (цесарку (фр.)) подают! Завтра в Монте-Карло поедем, на рулетку! (Я приехала из Парижа, в письме Антон Павлович обещал приготовить мне комнату.) Комнаты в большом доме все заняты, вам дают в dependence - маленьком флигеле, во дворе. Здесь живет человек сорок русских, никто из них никогда не слыхал обо мне, никто не знает, кто я! Впрочем, одна дама смутно подозревает, что я пишу в газетах.

«...сегодня утром приехала в Ниццу и застала Антона Павловича в хорошем виде и настроении. Мне пришла в голову бриллиантовая идея вместе встретить Новый год, вот я и прикатила. Ницца встретила меня дождем и сыростью, но все-таки пальмы и апельсины взаправду растут на воздухе, а море хорошо даже и при таком сыром небе, как сегодня. Мы уже два раза гуляли по набережной. <...> В промежутке прогулок завтракали, за табльдотом. Дамы все идолицы, в особенности одна баронесса похожа на рыбу. Я, по-видимому, буду их шокировать моим поведением и отсутствием туалетов. Здесь ведь считается неприличным пойти в комнату к мужчине, а я все время сидела у Антона Павловича»
Александра Хотяинцева Марии Чеховой,
26 декабря 1897 года, Ницца
В своих воспоминаниях Александра Хотяинцева составила подробный рассказ о жизни Антона Павловича в Русском пансионе.

Через несколько дней, однако, появились какие-то молодые супруги из Киева, очевидно знавшие, кто такой Чехов. Комната их была рядом с комнатой Антона Павловича, и через тонкую стенку было слышно довольно ясно, как они по очереди читали друг другу рассказы Чехова. Это забавляло Антона Павловича. Иногда сразу нельзя было догадаться, какой именно рассказ читается, тогда автор прикладывал ухо к стене и слушал.

- А... «Свадьба»... нет, нет... Да, «Свадьба»!

Я нарисовала на это карикатуру и пугала, что он простудит ухо.

Публика в пансионе была в общем малоинтересная. За табльдотом рядом с Чеховым сидела пожилая сердитая дама, вдова известного педагога Константина Дмитриевича Ушинского. Про нее Антон Павлович говорил:

- Заметили вы, как она особенно сердится, когда мне подают блюдо и я накладываю себе на тарелку? Ей всегда кажется, что я беру именно ее кусок.

Напротив сидела старая толстая купчиха из Москвы, прозванная Антоном Павловичем «Трущобой» (Мария Антоновна Житкова). Она была постоянно недовольна всем и всеми, никуда не ходила, только сидела в саду, на солнышке. Ее привезли в Ниццу знакомые и здесь оставили. Ни на одном языке, кроме русского, она не говорила, очень скучала, мечтала о возвращении домой, но одна ехать не решалась.

Чехов пожалел ее и вскоре - надо было видеть ее радость - объявил ей:

- Собирайтесь, едут мои знакомые, они доставят вас до самой Москвы!

В виде благодарности «Трущоба» должна была отвезти кому-то в подарок от Антона Павловича две палки. Вообще всем, возвращавшимся в Россию, давались поручения. Антон Павлович очень любил делать подарки, предметы посылались иногда самые неожиданные, например - штопор...

Рядом с «Трущобой» сидели и, не умолкая, болтали две «баронессы» (Баронессы Дершау), мать и дочь, худые, высокие, с длинными носами, модно, но безвкусно одетые. Клички давать не пришлось, ярлычок был уже приклеен! Но как-то раз дочка явилась с большим черепаховым гребнем, воткнутым в высокую прическу; гребень был похож на рыбий хвост. С тех пор молодая баронесса стала называться «рыба хвостом кверху». В моих карикатурах начался «роман» - Чехов ухаживает за «рыбой». Старая баронесса препятствует - он беден; она заметила, что в рулетку он всегда проигрывает. Чехов в вагоне, возвращается из Монте-Карло с большим мешком золота, с оружием - штопором - в руке, охраняет свое сокровище, а баронессы сидят напротив и умильно на него смотрят. Чехов в красном галстуке - у него было пристрастие к этому цвету - делает предложение. Встреча в Мелихове: родители, сестра, домочадцы и собаки... Чехов тащит на плече пальму.

- Хорошо бы такую в Мелихове посадить! - говорил он, любуясь какой-нибудь особенно высокой (пальмой).

Свадьба, кортеж знакомых... молодые уезжают на собственной яхте.

Возвращение из Ниццы в Мелихово. А. А. Хотяинцева
Антону Павловичу нравились мои рисунки, он шутил:

- Вы скоро будете большие деньги загребать, как мой брат Николай! Всегда будете на извозчиках ездить!

От других лиц остались в памяти только прозвища: «дама, которая думает, что она еще может нравиться», «дорогая кукла». Прозвища устанавливались твердо. Если я спрашивала: пойдем сегодня к «Кукле»? Антон Павлович непременно поправлял: к «Дорогой кукле». Эта дама была женой какого-то губернатора. Она была больна, лежала в постели всегда в очень нарядных белых кофточках, отделанных кружевами и яркими бантиками, каждый раз другого цвета. Она скучала и очень просила приходить к ней по вечерам.


По утрам Антон Павлович гулял на Promenade des Anglais и, греясь на солнце, читал французские газеты. В то время они были очень интересны - шло дело Дрейфуса, о котором Чехов не мог говорить без волнения.

Из России получалось «Новое время». Прочитав номер газеты, Антон Павлович никогда не забывал заклеить его новой бандеролью с адресом Menton. Maison Russe (Чехов посылал газеты русскому вице-консулу в Ментоне, Н. И. Юрасову, своему хорошему знакомому) и опустить в почтовый ящик. По утру же неизменно перед домом появлялись, по выражению Антона Павловича, «сборщики податей» - певцы, музыканты со скрипкой, мандолиной, гитарой. Антон Павлович любил их слушать, и «подать» всегда была приготовлена.

Однажды пришла совсем незнакомая девочка-подросток и так серьезно и энергично потребовала, чтобы Чехов позировал ей для фотографии, что ему пришлось согласиться и быть «жертвой славы»! На другой день был прислан большой букет цветов, вероятно от нее, но фотографии не было.

Писем Антон Павлович получал много, и сам писал их много, но уверял, что не любит писать писем.

- Некогда, видите, какой большой писательский бугор у меня на пальце? Кончаю один рассказ, сейчас же надо писать следующий... Трудно только заглавие придумать, и первые строки тоже трудно, а потом все само пишется... и зачем заглавия? Просто бы № 1, 2 и т. д.


Однажды, взглянув на адрес, написанный мной на конверте, он накинулся на меня:

- Вам не стыдно так неразборчиво писать адрес? Ведь вы затрудняете работу почтальона!

Я устыдилась и запомнила.

Даже в таких мелочах проявлялась та действенная и неустанная любовь к людям, которая так поражает и трогает в Чехове. И как его возмущали обывательская некультурность и отсутствие любознательности!

Рассказывал... Люди обеспеченные, могут жить хорошо. В парадных комнатах все отлично, в детской - грязновато, в кухне - тараканы! А спросите их, есть ли у них в доме Пушкин? Конечно, не окажется.


Между завтраком и обедом публика пансиона ездила в Монте-Карло, разговоры за столом обыкновенно касались этого развлечения. Ездил и Чехов и находил, что там очень много интересного. Один раз он видел, как проигравшийся англичанин, сидя за игорным столом с очень равнодушным лицом, изорвал в клочки свое портмоне, смял и скрутил металлический ободок, и потом только, очень спокойно, пошел.

По вечерам очень часто приходил приятель Антона Павловича, доктор Вальтер (Чехов был знаком с доктором В. Г. Вальтером еще по таганрогской гимназии. В 90-х годах Вальтер жил в Ницце, где у него была бактериологическая лаборатория), и мы втроем пили чай в комнате Чехова; в пансионе чай вечером не полагался, но мы, по русской привычке, не обходились без него. Вспоминали и говорили о России. Антон Павлович! очень любил зиму, снег и скучал о них, «как сибирская лайка».

Приблизительно около десяти часов где-то по соседству кричал осел, и каждый раз, несмотря на то, что мы знали об этом, так громко и неожиданно, что Антон Павлович начинал смеяться. Ослиный крик стал считаться сигналом к окончанию нашей вечерней беседы. Д-р Вальтер и я желали Антону Павловичу покойной ночи и уходили. Помню одно исключение - встречу Нового 98 года - ровно в полночь.

Сохранившиеся рисунки А. А. Хотяинцевой находятся, главным образом, в Доме-музее А. П. Чехова в Москве, два рисунка представлены в Ялтинском Доме-музее.
В комнате по соседству поселилась дама 46 лет, которая не выходит к завтраку, так как до трех часов красится. Должно быть, художница.
У дорогой куклы бываю каждый вечер и пью у нее чай со сдобной булкой. Мурзаки проигралась. Баронессы благоденствуют <...>
Здесь карнавал. Весело. Сегодня обедаю в Beaulieu у Ковалевского.
Как Ваше здоровье? Что новейшего?
Осел кричит, но не вовремя.
Погода восхитительная. Будьте счастливы. Ваш А. Чехов.
Антон Чехов Александре Хотяинцевой
2 февраля 1898 года, Ницца
Ницца в 1900-м году
Зиму 1900-1901 годов Чехов проводит в Ницце - так того требует здоровье. В это время в его жизни уже появляется Ольга Леонардовна Книппер, тон писем Антона Павловича меняется. Писателю остается жить чуть больше трех лет.
«Актрисочка моя чудесная, ангел мой, здравствуй! Только что приехал в Ниццу, пообедал и вот первым делом пишу тебе. Вот мой адрес: rue Gounod, Pension Russe, Nice, a для телеграмм — Pension Russe, Nice. Идет дождик, но тепло, удивительно тепло. Цветут розы и цветы всякие, даже глазам не верится. Молодые люди в летних пальто, ни одной шапки. У меня перед окном арокария, такая же, как у тебя, только с большую сосну величиной, растет в земле».
***
«Милая моя, как это ни странно, но у меня такое чувство, точно я на луну попал. Тепло, солнце светит вовсю, в пальто жарко, все ходят по-летнему. Окна в моей комнате настежь; и душа, кажется, тоже настежь. Переписываю свою пьесу и удивляюсь, как я мог написать сию штуку, для чего написать. Ах, дуся моя хорошая, отчего тебя нет здесь? Ты бы поглядела, отдохнула, послушала бы бродячих певцов и музыкантов, которые то и дело заходят во двор, а главное — погрелась бы на солнышке. <...> Встречаю русских. Они здесь какие-то приплюснутые, точно угнетены чем-то или стыдятся своей праздности. А праздность вопиющая...»

Ольге Леонардовне Книппер,
14 - 15 декабря 1900 года, Ницца
«Сегодня был я в hotel Beau-Rivage и вспоминал, как мы когда-то стояли в нем. Был в столовой, в читальне — всё как было.
Жизнь здесь совсем не такая, как у нас, совсем не такая… И богаты чертовски, и здоровы, и не старятся, в постоянно улыбаются.»
Алексею Сергеевичу Суворину
19 декабря 1901 года
«Вообрази, вдруг стало холодно, как никогда. Настоящий мороз. В Марселе снегу навалило целые горы, а здесь цветы поблекли в одну ночь, и я хожу в осеннем пальто! В газетах жалобы на необычайный холод. Это отвратительно, боюсь, что впаду в мерлехлюндию».
Антон Чехов Ольге Книппер,
26 декабря 1900 года, Ницца
Снег на Английской набережной
«Здесь жить беспокойно, знакомых больше, чем в Ялте, нигде не спрячешься. Просто не знаю, что делать. <...> Вчера я ел блины у здешнего вице-консула Юрасова. Получил вчера громаднейший букет от неизвестной дамы; повертевши его в руках, разделил на малые букеты, которые и послал нашим русским дамам (из Pension Russe), чем и умилил их.
Здесь, дуся моя, удивительная погода. Хожу в летнем. Так хорошо, что даже совестно. Уже два раза был в Monte Carlo, послал тебе оттуда телеграмму и письмо».
Антон Чехов Ольге Книппер,
2 января 1901 года, Ницца
Последние годы Чехов, у которого обострился туберкулёз, постоянно живёт в своём доме под Ялтой. В ночь с 1 на 2 июля 1904 года Антон Павлович умирает в Баденвайлере, курортном германском городе.
Конец i части
В подготовке материала использованы фрагменты переписки Н.В. Гоголя,
"Былое и думы" и "Письма из Франции и Италии" А.И. Герцена,
"Дневник" Марии Башкирцевой,
письма А.П. Чехова,
"Встречи с Чеховым" и письма А.А. Хотяинцевой,

рисунки Н.А. Герцен (Захарьиной), Марии Башкирцевой, А.А. Хотяинцевой,
фотографии и изображения, найденные поисковой системой google с лицензией на использование в некоммерческих целях

Ницца, 2016
Made on
Tilda